?

Log in

No account? Create an account
Было такое в хозяйстве в родной стране, спасало, когда городское коммунальное хозяйство насылало на гражданское население ревизию труб или ещё какое-нибудь ненастье. Вот тогда появлялось зелёное эмалированное десятилитровое ведро, торжественно водружалось на плиту - и да здравствует мытьё.
Страдания о том ведре происходят сейчас, в городе Париже, на пятый день отключения отопления и отсутствия горячей воды в доме. В лифте висит листок, оповещающий жителей о том, что поломались враз оба отопительных котла, заказана деталь для починки, но ждать эту деталь надо из Германии, так что тепла нету, но вы держитесь...

Вчера

Пошла вчера на антикварный рынок - есть такой на севере Парижа, перейти только окружную дорогу. Называют это самой крупной антикварной торговлей в Европе.
Аж на семи гектарах земли рынки с разными названиями: Бирон, Дофин, Камбо, Вернезон... Все они выходят на одну улицу Розье. Входишь в общее пространство любого из рынков - сеть улочек, по сторонам которых лавки и лавчонки, забитые всем, что сопровождает жизнь человеческую: роскошные сверкающие люстры, благородные кресла, крытые палевым несколько потёртым шёлком, фотографии на толстой бумаге когда-то живших дам в замысловатых шляпах, господ в лихих усах и панталопах со штрипками. Чашки, диваны, лампы, вешалки, медные дощечки для написания названий улиц, ложки, щипцы для снятия воска со свечей, книги, открытки - всё это начинает крутиться перед глазами после часа-двух хождения в дебрях человеческих приобретений . Был вчера понедельник января, не очень торговый день. Владельцы лавок протирали зеркала в старых кое-где потрескавшихся рамах, до блеска натирали стеклянные шары светильников, просто сидели в полудрёме, укрывшись шерстяным пледом. К полудню из едален по улице Розье потянуло горячим съестным, народ потянулся за столики или просто купить еды на вынос. В некоторых лавках накрыли антикварные столы и расселись семейственно обедать.
Странное место бывшей у кого-то жизни. Гора свезённых отовсюду свидетельств ушедших лет, почивших людей.
К пространству всех этих рынков лепятся лавки с дешёвым новым товаром, всё забито джинсами, кроссовками, кожаными изделиями за три копейки: сделано в Китае, сделано с любовью. На отдельной площади стоят машины, превращённые в передвижные лавки с товаром. Торгуют, торгуют... На пути к метро людей останавливают молодые мужчины и парни,торгующие с рук: вчера предлагали часы, мобильные телефоны, "Шанель номер 5"...
Под мостом, по которому машины выезжают на окружную дорогу, палаточный лагерь беженцев. Палатки плотно жмутся друг к другу. По сторонам палаточного сектора снесённый в кучи мусор, обрывки каких-то тряпок на асфальте. Полицейские на велосипедах проверяют документы у стоящего рядом с ними мужчины.
Блеск минувшего и нищета современного.

Карточку с вашей статистикой вы можете получить здесь!

Tags:

Тяжелое просыпание сегодня утром. Так бывает после чего-то, чего не хочешь, чтоб было, чего боишься; когда , проснувшись,надеешься, что привиделся лишь страшный сон.
Вчера бОльшую часть дня просидела, вжавшись в угол дивана, вцепившись глазами в экран телевизора. Не могла поверить, принять того, что происходило в городе, который люблю, в котором живу, по улицам которого хожу. Городские бои на Елисейских Полях, пылающие машины на авеню Клебер, вывороченные с корнем деревья, несчастные, брошенные на засыпанный стеклом асфальт новогодние елки, взломанные витрины магазинов, уроненный силой раскачивающих кусок решетки Тюильрийского сада... И люди: негодование одних, безнаказанность других, бессилье третьих... Сколько раз бывало такое в в Париже, сколько раз выворачивались камни из брусчатки мостовой, сколько раз строились баррикады... И вот снова. Понимаю людей, к концу месяца имеющих пустоту в кармане, а в семье дети, которых надо кормить. Понимаю жителей деревень и небольших городов, лишающихся каждый год то почты, то школы, то больницы. Тоже ропщу, взмывают цены: чтоб на Эйфелеву башню подняться, платят теперь 25 евро (летом еще было 14), а башня так и не покрашена, так и ржавеет, и год ее покраски пропущен, хоть денег на свою покраску она с лихвой заработала. И в Лувр билеты уже 15 евро, а залы музея не все в каждый день открыты: не хватает персонала ... Налог на содержание города повышается всякий раз, а Париж выглядит неухоженным и даже неряшливым. Куда деваются все эти деньги, ведь платим налоги с каждого гроша, скоро собирать будут уже за вздох, как в сказке про Чиполлино...
Не понимаю, как общество может жить с безработными людьми на шее. Как можно давать и получать деньги ни за что? Откуда все эти молодые люди, со страстью разрушающие? Разрушать - это ненавидеть, это чувство глубоко сидящего оскорбления и унижения,это небрежение к человеческому труду и умению, это месть обществу, которое оставило тебя на обочине. Сколько таких людей, относящихся к государству, как к дОлжному давать, терпеть. Сколько оставленных на той обочине, про которую политики не знают, которой они не понимают, которую не слышат...
Бедный Париж, зализывающий раны.

В конце концов...

Дней через десять после нашего приезда старший миссии засобирался по делам в Аннабу. Там было консульство, а в нем консул, к которому следовало обращаться, чтоб просить разрешения на приезд сына.
Аннаба, или Бон - так назывался город при французах - на берегу моря. В центре - аллея огромных старых платанов, дающих тень. Очень красивые дома, доставшиеся городу от колониальной эпохи. И снова лавки, от витрин которых трудно оторваться: так всего хочется. А еще мороженое, которое набирают в рожок, поместив этот рожок под отверстие и повернув на себя ручку автомата. Волшебство. Но даже на это волшебство пока нет денег, не наработано.
Российское консульство в Аннабе находилось в очаровательном особняке на набережной. Помню очень уютный внутренний двор, тихо струящийся фонтан. Казалось, отдельный сказочный мир .
Консул принял нас в своем кабинете. Снова руки над листом бумаги, консульские руки - белые, мягкие, избалованные долгой кабинетной работой... Не помню, что мы говорили, что об'ясняли - но получили разрешительную подпись консула Петухова (о, эпоха перемен, о, Перестройка).
Еще через некоторое время ночью я высматривала, стоя на крыльце дома, светящиеся фары машины, ждала сына и мужа, приземлившихся в аэропорту Алжира и ехавших оттуда в Батну.
Мы стали учить Дениса дома, а раз в четверть отправлялись в советскую школу в Эдь Хаджаре. В Эль Хаджаре был металлургический завод, где работали советские специалисты, при нем жилой поселок и школа.
И кажется, все налаживалось. Ан нет. Встроиться в систему, подавив, согнув себя, нам не удалось.
С этого и началась достаточно долгая и не очень лёгкая дорога во Францию.

О регламенте жизни.

Порядок нашей жизни в Алжире был прост, он зиждился на строго установленном регламенте. Женщины могли ехать в Алжир или домашними хозяйками в саставе семьи, или работать, если они приезжали с мужем, или были в разводе, или незамужними. В нашей миссии была женщина-врач, разведшаяся с мужем, чтоб отправиться за границу. Вечерами она вязала для оставленного мужа свитера.
Детей разрешалось брать с собою, если была школа /в Батне существовала начальная школа/.
В выходные дни - ими были четверг и пятница - членов миссии вывозили в магазины, сук феллахи, которые обзывались ещё "супер феллахами". Там можно было купить сахар, хорошего качества макароны, растительное масло, печенье, сухое молоко, по первому времени - и сливочное масло. Мясом в сук феллахах не пахло, потому надежда была или на куриц с рынка, а больше на кабанов.Кабаны - статья особая. Мусульмане свинью считают животным грязным, мяса не едят и к нему не прикасаются. Но кабанов стреляли охотники к горах. Были охотники, с которыми необходимо было дружить: они сообщали об убитом звере, и мужчины миссии отправлялись освежёвывать и вывозить тушу. Иногда это делалось по глубокому снегу. Таким образом обитатели дома получали мясо. Помню первое своё столкновение с этим мясом совсем вскоре после нашего приезда: дома была я одна, открыла дверь - на пороге доктор из квартиры второго этажа. Он держит в руке пластиковое жёлтое ведёрко,которое протягивает мне. В ведре в крови какие-то кости /я тогда ещё про способ добычи мяса не слышала/. Оторопь, конечно. И отказ. К окровавленным кускам этого мяса так и не научусь прикасаться, хотя научусь и готовить, и вымораживать из кабанятины запах, и делать это мясо впрок - знания и умения в миссии передавались.
Вечером в пятницу миссионный тупорылый автобусик, походивший на буханку хлеба, отвозил нас "к военным", то есть в миссию военных специалистов в нашем же городе. Там был зал, в котором показывали советские фильмы.
Структура власти была выстроена чётко: старший миссии, секретарь парторганизации миссии и его заместитель. В Алжире было три консульских округа, в каждом - по представителю от министерства здравоохранения, по партийному секретарю. Общение с иностранцами разрешалось, но о разговорах полагалось сообщать старшему миссии. О перемещениях по городу тоже.
Казалось, люди приезжают отбыть выпавшие, как подарок, три года. Главное - вытерпеть, не высунуться, не оплошать, не привлечь внимания. Главное - быть такими, как решено, как спрашивается.

Продолжаю

Хорошо помню этот 1988 - год отъезда. В стране новый президент. Он говорит - просто обыкновенным человеческим языком говорит. Все ошарашены и счатливы. В шесть утра надо попасть к газетному киоску - будет "Огонек". Маленькие гладкие книжки журнала "Даугава", в них публикуют "Крутой маршрут" Гинзбург. На две ночи достаются "Дети Арбата". Поглядев "Альен" в какой-то незнакомой квартире, выхожу, панически прижимая руку к тому месту, где диафрагма. Пишу рецензию на "Холодное лето 53" - внутри все сжимается от боли. В магазинах неожиданно много хрусталя, не понятные ещё микроволновые печи - но мало еды. Рыжков предлагает на несколько копеек увеличить цену на хлеб. Ощущается что-то смутное, что-то бродящее, готовое выплеснуться.
Попав в ноябре в тепло и солнце незнакомой, неизвестной страны, несколько столбенею от того, что вижу. А вижу я каменные дома с плоскими крышами , солидные хорошие дороги и лавки, лавки... Их витрины сверкают в ласковом осеннем солнце, от витрин не оторваться. Какие пирожные и торты, какие заморские коробки и коробочки, яркие пакеты и баночки.(Почему новую страну так хочется попробовать прежде всего на вкус?) И джинсы, джинсы в витринах. И кроссовки. И в кроссовках ходят по городу, на каждом шагу их видишь. Но главное, чего я не могу понять, - это то, что магазины, лавки, лавчонки - собственность, частная собственность. Стою перед ослепительной витриной, боясь зайти в кондитерский рай, и задаю себе вопрос: как это кондитерская может кому-то принадлежать?
В нашем доме живут советские специалисты, прибывшие оказывать помощь развивающейся стране. СССР тут весь, только в малом составе:граждане Азербайджана, Армении, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, Белорусии, России. Гуще всех представлена Украина. Смеются втихомолку: Винница -кузница кадров для Алжира. Послом СССР в стране в это время бывший секретарь винницкого обкома Таратута, представитель минздрава в Алжире - загадочный, никогда не увиденный Василий Иванович (имя его произносится со значительностью), старшим в нашей миссии врач из Винницы. Мы пользуемся его вниманием: вечером после работы старший заходит к нам и подолгу почти молча сидит за чаем.
В квартире, куда заселились, был склад, освобождённый к нашему приезду. В Алжире хорошие краски, в привезённом же багаже оказалось ядрёное советское хозяйственное мыло, так что стены ожили и заулыбались, а повешенные шёлковые, оливкового цвета занавески с изящными кисточками в цвет /из дома занавески/ несколько примирили с новым жилым пространством.

Tags:

Запаковав груз (по сто кг на человека, что оказалось приметной горкой, когда мы ее выгрузили из поезда на вокзале в Москве. На верху коробок, чемоданов и сумок красовался большой пластиковый оранжевый таз. От проходивших мимо неслось: "Эмигранты". Устыдившись и этого слова, и таза с коробками, мы постыдно ретировались под предлогом поиска такси, оставив у груза провожавшего нас папу), сдав в Загранпоставке военные билеты и ознакомившись там же со списком необходимостей, рекомендованных к взятию с собой (список заканчивался "средством для борьбы с кукарачами"), были готовы двинуться в новый мир.
1988 год. Улетали мы из ноябрьской грустной Москвы. Помню мелкую, колючую какую-то пыль, заколоченное фанерой окно..., на улице Горького?
В аэропорту столицы Алжира нас ждала машина со старшим миссии (так назывались группы работавших в разных городах и весях советских специалистов). Машина была с крытым грузовым отделением, в котором находились пассажирское кресло и скамья. Я всю дорогу несколько ощушала себя лягушонкой в коробчонке, напряженно глядя через небольшое окошко в кабину водителя, а через нее - в лобовое стекло. Ехали мы совершенно черной бархатной ночью. По дороге вдруг вспыхивали ярким светом стоянки, звучавшие новой для уха музыкой, напитанные запахом цитрусовых, выставленных в ящиках прямо на землю или на нехитрые прилавки. Яркое желтое врывалось в черное ночи. Однажды мы остановились, и я впервые попробовала очень густой, очень сладкий, почти сироп, кофе в маленьком стакане толстого стекла.
Дорога оказалась достаточно долгой /500км/, в Батну, город нашего назначения, въехали глубокой ночью. Госпитальный комплекс стоял на городской окраине, к нему вела освещенная белыми шарами часто стоявших фонарей дорога, такие же белые шары горели за госпитальной оградой. Дом, или как мы его потом на французский манер будем называть "батиман", стоял на территории больницы, в нем были квартиры для врачей. Рядом с домом - небольшие виллы для врачей же ( и алжирских, и советских).
На площадке перед домом фары машины высветили фигуры двух женщин. Женщины что-то держали в руках. Нас встречали. Провели в квартиру первого этажа. Бросился в глаза серый каменный пол и несуразный низкий стол на толстых темно-красных ногах. На этот стол поставили тарелки - угощение для уставших путников. Таков был обычай в миссии: приезжающего или возвращавшегося издалека всегда кто-то ждал, всегда кто-то заботливо готовил для него еду.

Вспоминается...

Осень. Тёмные глухие вечера. Набрасываешь что-то для уюта на плечи - в голове возникает, начинает жить прошедшее...
В Москве было заведение с названием "Загранпоставка". Все отправляемые работать за границу врачи и их жёны/мужья должны были это заведение посетить.
В "Загранпоставке" в кабинете сидел всемогущий Михал Иваныч К.Откуда появилась весть о его всемогуществе, как и сам факт существования этого человека - неведомо. Но, сидя на стуле в длинном коридоре перед дверью, поглотившей мужа, знала: судьба наша в руках Михал Иваныча. Правда, сидел в кабинете Михал Иваныч не один, а еще с другим дядечкой. Но как-то так получалось, что очередной входивший в кабинет будто выдавливал из него то Михаил Иваныча, то его сослуживца. Правда,поначалу я не знала, кто из выходивших был Михал Иванычем: дядечки как-то походили друг на друга. Оба, как мне тогда казалось, в возрасте, оба в каких-то похожих костюмах, оба с мягкой неспешной поступью и чуть наклоненной головой.
Наблюдать же за посетителями кабинета было интересно: в дубленке до пят и меховой шапке, похожей на сугроб, четко подходила к двери кабинета дама, в руках - черный прямоугольный негнущийся дипломат, поверх него сверток; мужчина в распахнутом пальто с портфелем на провисшей ручке в одной руке и свертком в другой; тяжело дышащая под грузом чемодана и сумки дама с красным потным лицом, и опять же со свертком... Все эти люди как-то не ждали боязливо своей очереди, нетвёрдо сидя на жёстком стуле, а открывали дверь кабинета, предварительно коротко стукнув в неё. Это я наблюдала, сидя в неуютном коридоре с нелепой недоделанной дверью, должной странно перегораживать коридор по его середине : дверная рама присутствовала, а сама дверь где-то затерялась. Проходящие должны были задирать ногу, чтоб переступить через дверную раму.
Сидела я в ожидании достаточно долго, ждала. Наконец дверь открылась, мне предложено было войти. За столом у стены сидел благостный дядечка в пиджаке и галстуке, перед ним на столе лежали ровной стопочкой бумажные канцелярские папки, одна такая папка была раскрыта, пальцы с аккуратными ногтями держали над нею карандаш. Я поняла, что это и есть вершитель судеб Михал Иваныч. Он ласково предложил мне сесть. "Ну, что, Витальевна,"- произнес М.И. и легко перевернул корочку, закрыв содержимое папки. На корочке папки я увидела аккуратно выписанные карандашом фамилии, имена отчества всех моих родственников с датами их жизней. Список был достаточно длинным. Вдруг стало как-то не по себе. "Ну что, Витальевна, - повторил ласково Михал Иваныч - сына придётся оставить, брать его с собой нельзя". Конечно, и муж и я сопротивлялись, доказывали, объясняли, просили... Тщетно. Вершитель судеб вершил нашу судьбу по-своему.

Крест.

В моей памяти он всегда в синем небе. Таким было небо над городом Алжиром, белым городом над синим морем. Сбегающие к морю улицы, сокращающие извивы дорог карабкающиеся вверх лестницы. Стеной спускающиеся с верха глухих каменных белых оград ветви ярко цветущего буганвиля.
Мы с сыном жили тогда в Алжире. Денис начал учиться во французском лицее, а я каким-то простым чудесным образом была принята на работу в нашу посольскую школу. Платили мне 100 долларов, что в пересчете на местные динары было 6 000. Найти и снять жилье за эти деньги оказалось невозможным. Да и настораживала алжирцев советская гражданка, желавшая снять хоть какой-то угол. Для советских граждан снимали виллы, заботились об этом советские представительства в чужой стране стране, а тут какая-то самостоятельная особа с улицы...
Удалось уговорить неожиданных недавних знакомых сдать мне комнату. Комната была с великолепным черным блестящим роялем, на этаже можно было пользоваться кухней и ванной, но вот сыну со мной оставаться не разрешалось, одинаково не разрешалось и знакомым заходить ко мне. Сын приходил из интерната только на выходные и в праздничные дни. Отдавала я за жилье четыре с половиной тысячи. Остальные деньги старалась расходовать очень скупо, к выходным, к приходу Дениса что-то удавалось скопить на наши с Денисом немногочисленные выходы. Выходить в Алжире было не очень-то куда. Чаще всего мы отправлялись на киносеанс в Риад Эль Фетх - культурный центр столицы. В кинозале там показывали не алжирские фильмы. Теперь таких мест всюду понастроено: торговля, еда, развлечения. А тогда от вздымающейся к небу бетонной стеллы Риад Эль Фетх дух захватывало, равно как и от витрин тамошних лавок и кафе. Идти до этого центра было достаточно далеко. Больше часа шли мы с Денисом по улицам мимо домов, мимо жителей, глазеющих на пешеходов-европейцев, спускались с одного холма, поднимались на другой. Дорога выводила к каменой ограде старого кладбища. С внутренней кладбищенской стороны ограды поднималась часовенка , над нею православный крест. Над чьей могилой часовня, почему этот одинокий православный крест - никто не мог дать мне ответа. Да и кому было его давать? Кладбищенский привратник, неопрятный заросший человек, живший в доме на кладбище, знал только, что могилы тут все не мусульман, а европейцев христиан. Но это и без него было понятно по фамилиям на могильных камнях. И на старом этом на высоком берегу над синим морем кладбище с могилами французов, мальтийцев, итальянцев этот одиноко горевший над кладбищенской оградой православный крест. Как ждала я его появленния всякий раз. Как помню его в синем небе Алжира.

Profile

ittalica
ittalica

Latest Month

January 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek