?

Log in

No account? Create an account

Крест.

В моей памяти он всегда в синем небе. Таким было небо над городом Алжиром, белым городом над синим морем. Сбегающие к морю улицы, сокращающие извивы дорог карабкающиеся вверх лестницы. Стеной спускающиеся с верха глухих каменных белых оград ветви ярко цветущего буганвиля.
Мы с сыном жили тогда в Алжире. Денис начал учиться во французском лицее, а я каким-то простым чудесным образом была принята на работу в нашу посольскую школу. Платили мне 100 долларов, что в пересчете на местные динары было 6 000. Найти и снять жилье за эти деньги оказалось невозможным. Да и настораживала алжирцев советская гражданка, желавшая снять хоть какой-то угол. Для советских граждан снимали виллы, заботились об этом советские представительства в чужой стране стране, а тут какая-то самостоятельная особа с улицы...
Удалось уговорить неожиданных недавних знакомых сдать мне комнату. Комната была с великолепным черным блестящим роялем, на этаже можно было пользоваться кухней и ванной, но вот сыну со мной оставаться не разрешалось, одинаково не разрешалось и знакомым заходить ко мне. Сын приходил из интерната только на выходные и в праздничные дни. Отдавала я за жилье четыре с половиной тысячи. Остальные деньги старалась расходовать очень скупо, к выходным, к приходу Дениса что-то удавалось скопить на наши с Денисом немногочисленные выходы. Выходить в Алжире было не очень-то куда. Чаще всего мы отправлялись на киносеанс в Риад Эль Фетх - культурный центр столицы. В кинозале там показывали не алжирские фильмы. Теперь таких мест всюду понастроено: торговля, еда, развлечения. А тогда от вздымающейся к небу бетонной стеллы Риад Эль Фетх дух захватывало, равно как и от витрин тамошних лавок и кафе. Идти до этого центра было достаточно далеко. Больше часа шли мы с Денисом по улицам мимо домов, мимо жителей, глазеющих на пешеходов-европейцев, спускались с одного холма, поднимались на другой. Дорога выводила к каменой ограде старого кладбища. С внутренней кладбищенской стороны ограды поднималась часовенка , над нею православный крест. Над чьей могилой часовня, почему этот одинокий православный крест - никто не мог дать мне ответа. Да и кому было его давать? Кладбищенский привратник, неопрятный заросший человек, живший в доме на кладбище, знал только, что могилы тут все не мусульман, а европейцев христиан. Но это и без него было понятно по фамилиям на могильных камнях. И на старом этом на высоком берегу над синим морем кладбище с могилами французов, мальтийцев, итальянцев этот одиноко горевший над кладбищенской оградой православный крест. Как ждала я его появленния всякий раз. Как помню его в синем небе Алжира.

О загробном.

Близится День всех святых - 1ноября. В Париже яркие разноцветные хризантемы выставлены на тротуары перед цветочными лавками, мокнут под дождём. Дожди всё же пришли в Париж, а с ними и холод, и вырывающийся из-за углов улиц колючий ветер.
1 ноября принято посещать кладбища и поминать усопших, принося на места захоронений яркие осенние хризантемы.
Я же решила спуститься наконец в катакомбы. Давнее желание, но всегда что-то удерживало, не пускало туда, под землю.
Неисчислимое количество веков назад на месте Парижа было тёплое море, считают, не очень глубокое, около тридцати метров глубиной. На дне этого моря постепенно образовывался известняк. Из этого известняка потом выстроят город Париж. Добывали камень сначала открытым способом, а с 13-го века пришлось спускаться и вырубать его под землёй. Камень вырубали, поднимали на землю. Наверху рос город: 300 тысяч населения в тринадцатом веке, полмиллиона в шестнадцатом... Под землёй вились, расширялись тёмные коридоры...
Наверху в городе люди рождались и умирали. Умиравших надо было хоронить. Особенно во времена, когда являлись эпидемии, хоронить приходилось очень многих.Хоронили на кладбищах, которые были при церквях и монастырях, в подклетях самих церквей - но это знатным и состоятельным было по карману. А многих и многих ждали общие безымянные могилы. Для таких могил отводилась земля, эту землю окружали открытые в небо галереи. Когда места в могиле не хватало, её раскапывали, останки помещали на галереи, где все косточки мыли дожди, сушили ветра, грело солнышко... А город всё рос. Дома теснились рядом с кладбищенской галереей. Разложение, его миазмы наполняли городские улицы. Однажды стены могил не выдержали, их содержимое вынесло в подвалы домов. И наконец было решено, что Париж надо освобождать от таких кладбищ.
В течение пятнадцати месяцев по ночам потянулись по Парижу скорбные , крытые чёрными покрывалами телеги, сопровождаемые священниками. На телегах кости парижан. Все эти кости сваливали в тёмные пустые галереи под землёй. И только потом, в девятнадцатом уже веке из костей и черепов сделают художественные стены,разместят косточки по церковным приходам, на серых каменных плитах в простенках вдоль длинных коридоров напишут строки Виргилия, Ламартина... Так упокоятся 6 миллионов парижан.
Катакомбы откроют для посещения. Спустятся туда и наши соотечественники - солдат, разгромивших армию Наполеона и пришедших в Париж, приведут в катакомбы русские офицеры, они окажутся из первых туристов в этом месте.
Из подземелья, от камней, костей и черепов я поднялась на землю.Где-то чуть пробивалось солнышко. Париж жил.

Шарль Азнавур

Как давно это было: командировка в дальний район Костромской области, в село с удивительным названием - Боговарово. Село это на самом краю области, добраться в Боговарово можно было только самолётом, называвшимся "кукурузником". Кукурузник - что консервная банка, поднимающаяся в воздух: всё железное, твёрдые скамейки у холодной металлической стенки, гуд мотора наполняет внутренность. Была ранняя весна, ещё очень холодно. В самолёте мы промерзли до костей, зимняя одежда не спасала. Приземлились. На солнце уже таяло, потому песок дорожной насыпи кое-где проступал сквозь наледь. Добрались до села. Вечерело Площадь. Райсовет. Дом культуры. Разваливающийся собор красного кирпича.Неприютно. Людей не видно.
Зашли в дом культуры. Огромные витринные окна - единый строительный проект "спустили" сверху и в тёплые земли, и в холодные лесные края.Стены выкрашены масляной тёмно-зелёной краской, несколько нелепых стульев вдоль этих стен.Вглубине экран телевизора, оттуда мелодия, звучащая в нелепом холодном помещении. Замёрзшие, в одежде примостились мы на стульях у экрана. Транслировали концерт Шарля Азнавура./ Сейчас понимаю, что концерт был записан в Париже в зале "Олимпия"/. Отчётливо запомнилось: на сцене Мирей Матьё и Шарль Азнавур. На певице чёрное до пола какое-то сверкающее дивное платье, Азнавур в смокинге и галстуке-бабочке. Как же они были хороши, как недостижимы в той далёкой, казавшейся прекрасной жизни. Как дышали они одним дыханием, как светились их глаза, ах, как они пели. Что я могла тогда понять из слов песни? Только единственное: amour...
Теперь я понимаю, о чём песни Азнавура. Они просты своими историями о жизни обыкновенных людей. Но рассказ об этом обыкновенном так проникновенен, в нём столько понимания, сострадания, радости, мучения, сомнения, возрождения - всего того, что и есть жизнь человеческая.
Ушёл Артист. Мир праху его. Жизнь творениям его.

Гоша.

Существо появилось у нас в прошлом году к первым летним дням. Крохотное тельце, большая голова и длинный тощий хвост. Я сопротивлялась, открыв в квартиру дверь и увидев это создание, обнюхивающее-осваивающее на нетвёрдых лапках паркет пола. Но в первую ночь котёнок заполз на подушку и устроился в моих волосах, и я боялась пошевелиться, и уже понимала, что буду защищать и любить крохотное это тельце. Нарекли хвостатое создание Гошей.
Гоша оказался очень разговорчив: он то попискивал в определённом ритме, то мелодично и длинно распевал, то дробно клацал зубами - разговаривал наш Гоша.
За год Гоша подрос, познал охоту к перемене мест и тягу к открытию новых горизонтов: мы брали кота с собою в поездки. Закалился Гоша, осваивая землю и мир в саду в Лапейрузе, где вольготно лазать в зарослях вестерии на крыше сарая, спускаться из окон дома по старой виноградной лозе, путешествовать через ограду к соседям, перебегать проезжую дорогу... Мир в Лапейрузе большой и безграничный. Но вот в Париже пространство квартиры можно раздвинуть лишь балконом, на котором стоят горшки с олеандрами и елками. Все эти ёлки-цветы были быстро Гошей изучены. А рядом через стекло ограждения соседний балкон. Если запрыгнуть на горшок и подняться на задние лапки, можно туда заглянуть , а там... Там в летние месяцы тишина и запустение, и в это запустение прилетают большие, с Гошу величиной, птицы. У птиц нахальные жёлтые глаза и изогнутый хищный клюв. На Гошу эти птицы действуют магически: Гоша окаменевает. Кошачье неостановимое любопытство и эти нахальные птицы, видимо, подвигли Гошу к путешествию на соседний балкон, для чего кот запрыгнул на верхний, общий для двух балконов поручень - металлический,совершенно ровный и гладкий.
Поздним августовским вечером один за другим звонки интерфона звучали в квартире очень тревожно. Муж спустился вниз, через стеклянную дверь подъезда увидел женщину с плошкой воды в руках, что-то говорящих мужчин. Лишь открыл дверь - в неё пулей влетел очень часто дышавший Гоша. Люди наперебой сбивчиво говорили о тенте над рестораном, о сильном ударе по этому тенту... Слушать возможности не было. Муж сгрёб Гошу в охапку, взбежал с ним в шестой этаж.
Три дня Гоша был тих и грустен. Три дня странно поднимался на кресло: подтягивался на передних лапах, потом переносил задние, три дня был молчалив, три дня не приближался к краю балкона, чтоб посмотреть через стекло на едущие внизу машины...
В Париже всё ещё жарко. Дверь на балкон отодвинута. Гоша раскинулся на вымытом полу балкона меж цветочных горшков, лежит, наблюдает за влетающими осами и мухами. Но теперь балконные жалюзи опущены до самого балконного поручня.

Ропщу,

потому что жарко. Хотя по этому поводу ропщу не очень, радостно, что солнышко. Но действия повседневной жизни - как у мухи, попавшей в желе: еле-еле шевелюсь.
Ропщу, не просто ропщу, а в гневе, можно сказать, после последнего, два дня назад, посещения Эйфелевой башни. Стоит она, барышня, на вытоптанном пыльном пространстве, окружённая временным частоколом, сумасшествием стройки /окружают башню трёхметровым прозрачным барьером/, периметром ограждений, через который впускают вьющуюся очередь людей всех языцей, оставляющих за собой пустые бутылки, бумагу от жратвы, окурки... Стоит она проржавевшая, барышня моя. А ведь денег на свою покраску - 7 миллионов евро - она зарабатывает, а ещё и много-много сверху того. Но вся эта звонкая река течёт, обтекает Эйфелеву башню... Госпожа мэр Парижа Ан Идальго...
Ропщу после посещения выставки дивных пастелей, бОльшей частью это портреты, немного из 17-го, остальные - из 18-го века. Люблю нежность, изысканность пастелей. Что интересно: в 18-ом веке лучшими художниками-пастелистами оказались женщины. Тогда господа художники, члены королевской академиии, срочно подсуетилась: не принимать художниц в число академиков никак не получалось. Потому чётко ограничили цифру: четыре дамы - и точка. И где справедливость?

Это портрет скульптора Пигаля, написанный художницей Мари-Сюзанн Рослян.

Дё Ла Тур. Портрет Марии Лещинской, жены Людовика Пятнадцатого.

Борщ.

Вчера спустилась к соседкам отдать магниты, что привезла для них из Питера. Отдаю - в ответ волна доброго чувства и вопрос: почему? Отвечаю: потому что люблю вас. Попадаю в об'ятия и получаю приглашение на бокал "Шампанского".
Уже 15 лет, как мы переехали в этот дом. Соседки снизу - одна пишет музыку эстрадных песен, другая - стихи и книжки про кошек. Среди написанной музыки были и мелодии для Далиды. Я так любила, выйдя из квартиры, сесть на ступеньки уютной лестницы под'езда и слушать музыку, наполнявшую всю лестничную клетку. Лана сочиняла мелодии, записывала их с оранжировкой и со словами в своем исполнении - голос у нее низкий, сочный, эмоциональный. Запись всегда включалась очень громко, некоторые соседи жаловались, а мне нравилось, что под'езд оживает музыкой.
Иногда я видела мужчину, поднимавшегося к соседкам, мы любезно раскланивались с ним в лифте. Потом появления мужчины прекратились. Музыка стала заметно реже наполнять нашу лестничную клетку.
Однажды, встретившись с Ланой в под'езде, я сказала ей, что жду ее песен, рассказала, как сижу на ступеньках, слушая их. Лана сразу пригласила меня в гости. И вот тогда я узнала, что появлявшийся мужчина был братом Ланы, что мелодии сочиняли они вдвоем, что брата не стало, что Лана никак не может оправиться от этой потери. И вот тогда я услышала много сочиненных песен, напетых автором, Ланой. Песни звучали так хорошо, так искренне, что я задала вопрос: почему она сама не исполняет свои песни на сцене, почему отдает их певцам-исполнителям. Но вопроса можно было бы и не задавать, я и так заметила крайнюю стеснительность композитора и ее неловкость, неприспособленность к жизни на этом свете. И в то же наше свидание Лана заговорила о маме, вспомнила борщ - самое вкусное, что она знает на свете. Я не задавала вопроса о том, почему, откуда борщ.
На в этот раз борщ возник снова. И воспоминание о маме, армянке из Баку, варившей настоящий русский борщ, нет, нет не украинский, а настоящий русский. Я спросила, что же это был за борщ? Много овощей: свекла, красная капуста, еще разные овощи, нет, нет ни в коем случае никакого чеснока, но большой-большой кусок мяса, который вытаскивали из борща и ели после, разделяя на куски, щедро сдабривая эти куски горчицей. И никогда и нигде не было больше ничего вкуснее этого маминого борща.
Мне так захотелось сварить для Ланы борщ, так захотелось . Но смогу ли? Бледная попытка возвратить невозвратимое: маму и детство.

Жара

Вытираю пол на балконе, а в голове: вот какими словами можно назвать жару? Испепеляющая? Ужасающая? Убивающая? Нет, лучше зной. Какой может быть зной? Ну, зной и зной... В голове шевелится медленно, лениво, сонно... Тряпка выжимается, цветы переставляются - всё еле-еле... Зной. Погляди на себя, Таня, в чём ты явилась на балкон? Понятно, пятый этаж, но ведь дома через дорогу, окна в окна... Да наплевать всем, внизу по тротуару разнообразные фигуры кое-как плетутся, раздавленные зноем. Офонареть, в Париже поздним вечером 30 градусов. Вчера в полночь явились из Лапейруза. Там тоже жарко, всё просит воды. Поливала утром и вечером, лила воду под гортензии, под розы, устраивала лужи вокруг ваньки-мокрого, вокруг разноцветных гвоздик... Всё растущее благодарно: за три дня полива розочки одарили меня нежностью и изяществом распустившихся, тонко и дивно пахнущих цветов. Гоша осваивал все углы и черепичную крышу сарая, густо увитую вестерией, шиповником и клематисами. Потом куда-то исчез, а явился только к вечеру с окровавленным ухом. Первая рана суровой действительности. Сегодня почти бездыханно лежит под открытым окном на полу - зной, да и простор в квартире не тот, что в саду или в доме. В доме одних мух половить - и то счастье, в открытые окна кого только и не влетает: пчелы, осы, бабочки бьются о стёкла, шмели вдруг возникают и тут же разворачиваются прочь, недовольно жужжа на низкой ноте. Зной. Дождя бы, чтоб вздохнуть, чтоб всё вздохнуло... А обещают затмение, обещают багровую Луну, а потом и вовсе её исчезновение. Не двинуться бы рассудком...
Эти невероятные виртуальные знакомства, встречи. В необъятном пространстве, на каких-то незнаемых носителях происходит необъяснимое. А потом ты едешь в город, где тебя ждут незнакомые люди, ждут и хотят видеть, ждут и хотят помочь, ждут и хотят доставить тебе радость. И кто же это сказал, что ЖЖ умирает, что он не нужен?
В Петербурге меня ждали встречи. Заботливая Танечка chypuratati открыла мне магазин, в котором такие любимые, и такие невозможные в Париже продукты: творог, ряженка. Они-то и избавили меня от тоскливой необходимости спускаться в гостинице к завтраку, ежеутренне предлагавшему непонятно из чего сваренную кашу, и видеть неприветливую и неопрятную официантку.
Одарившая билетом Леночка угощала меня в грузинских ресторанчиках. Как же там было вкусно... Хочу еще. И Леночка же позволила услышать рассказы Татьяны Мэй о Петербурге и петербуржцах, занимательные рассказы.
В последний вечер барышни chypuratati и 3_14sklya пригласили меня в клуб на Шпалерной послушать джаз. Я немного опоздала. Танечка и Леночка усадили меня на отдельный стул, сами тесно уместились, как два воробушка, на сиденье возле стены. И тут начались подарки, ибо обе явились, как деды-морозы, с мешками подарков. Сколько же там было вкусностей... До сих пор они ещё не съедены. Лакомлюсь и угощаю понемногу, чтоб продлить удовольствие. Леночка стрелой явилась на Стреле из Москвы, чтоб увидеться. Это ли не чудо? Это ли не радость? А потом была музыка. Высокий крупный ксилофонист. Кого-то он мне напомнил, с кем-то схожесть... Нашла: персонаж фильма "Анжелика-маркиза ангелов", от этого стало ещё теплее. Палочки с пушистыми сиреневыми помпонами, сжатые меж пальцев рук. Как же они летали, звонко ударяли, взмывали, парили, нежно прикасались. Как счастливо было за ними следить. Как легко в них влюбиться. Как радостно плыть в стуях музыки в этом петербургском тесном подвальчике...
Мои жежешные подруги, благодарю вас за Петербург.
Будьте. И в ЖЖ тоже.

Алые паруса

Ах, мне не четырнадцать, и уж давным-давно не двадцать... Но алые паруса живут, плывут в дальнем светлом желанном далеке... Я и в Петербург-то ехала, чтоб прежде всего алые паруса увидеть.
По утрам в гостинице включала телевизор. Веселые ведущие весело рассказывали о футбольных матчах, о довольных всюду всем разноплеменных болельщиках, ходил между двумя бочками медведь Михайло Потапыч с мячом в лапах, предсказывал победы... Волна веселья ударяла с экрана. И однажды, о ужас, стали рассказывать о готовящемся празднике Алых Парусов, открывая всю подноготную, словно обдирая мясо с сирого рыбьего хребта. Тут я это ТВ вырубила.
На праздник провёл меня билет, подаренный Леночкой lena_yarosh. Билет был очень красивый, только у него странным образом слабо держался отрывной талон. Для сохранности билет был мною бережно помещен в пластиковую обложку.
И 23 июня поздним светлым вечером я отправилась в путь. По Невскому текла толпа, становясь всё гуще и гуще, пока не образовала затор в районе Мойки. Сдавленная со всех сторон человеческими телами, подумала: "Хана , Таня, дальше тебе уж точно не протолкнуться, даже "Песня о тревожной молодости не поможет". Но волшебный билет смог миновать и это. А потом была Дворцовая площадь, молодые люди и девушки, их родители и учителя под присмотром большого количества разнообразных стражей порядка. И была душа моя Леночка. Пока на площади гремел и сверкал концерт, мы неспешно посидели на скамейке, покурили /филологические души/, потом выпили кофейку.И все так, как с человеком, с которым не надо слов, потому что реалии жизни не значимы, а есть невидимая связь, от которой спокойно и тепло.
Потом переместились на набережную. Зимний дворец был в гроздьях людей, плотной занявших высокие от земли подоконники, козырёк над входной дверью. Вдоль дворцовой стены ходили грозные беспомощные девушки-полицейские, уговаривая, грозя, приказывая слезть. Не слез никто.
И загрохотал фейерверк. Он был очень красив, наряден. Торжественно рассыпались огни в потемневшем небе, восхищенно вздыхала-вскрикивала толпа.
И вот появились они - алые мои паруса. Весь такелаж парусника с рдеющими густым цветом налившейся вишни парусами. Паруса плыли медленно и гордо, рдели независимо и спокойно. Паруса были явью и видЕнием, минутой и не подвластной человеку бесконечностью.
Возвращалась я в час, "когда одна заря сменить другую спешит", шла по прямой широкой почти безлюдной Шпалерной, шла на дивно вознёсшийся в небо изящный купол Смольного собора.
Серый петербургский день, низкое небо. Иду по улице Декабристов к Пряжке на виднеющиеся высоко мачты. Угловой дом. Под'езд. Старые, с многолетним слоем краски двери квартир. Серые ноздреватые ступени лестницы. Каким все это было незаметным тогда, когда здесь прямо перед открывающейся с улицы дверью стоял большой фотопортрет молодого красивого поэта в сюртуке и мягком галстуке бантом.
1980 год, Блоку 100 лет. Кажется, дозволено извлечь поэта из небытия: готовится академическое собрание его сочинений, официальному исследователю творчества Блока В. Орлову дается разрешение на открытие мемориального музея поэта, но с условием: показывать Блока певцом революции.
В отремонтированную после десятилетий коммунального бытия квартиру, где жил последние годы и умер Блок, возвращаются обстановка, книги поэта, переданные женой Блока Пушкинскому Дому. На стену в рамке под стеклом вешается Блоковское "Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте революцию". Но, о, ужас, о, священный трепет, о, прерывающийся шопот: в ночь перед открытием музея рамка грохается на пол, стекло вдребезги... Конечно, стекло меняют, рамку водружают на место. Но на следующее утро "...слушайте революцию..." снова на полу... Трижды придётся поднимать революцию с пола и вешать обратно.
Прошло время.Снова тёмный подъезд, ступени в верхний этаж. На этот раз никакой революционной рамки в квартире Блока. Тишина. Пряжка из окон, серое петербургское небо. Голоса служительниц, шопотом обменивающихся, почём теперь лечиться. Подхожу к одной из пожилых женщин, спрашиваю, зачем протянуты шнуры, отделяющие немногие предметы обстановки квартиры поэта. Завязывается разговор. Из него узнаю, что несколько лет назад квартира была затоплена сходом горячей воды и грязи из лопнувших старых труб. "Но я сразу подумала,- говорит смотрительница,- что одним потопом не кончится. И точно, потом еще два раза нас топило. Ведь Блок же мистик," - добавляет она священно-ужасно-значительным шепотом.

Profile

ittalica
ittalica

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek