?

Log in

No account? Create an account

Гоша.

Существо появилось у нас в прошлом году к первым летним дням. Крохотное тельце, большая голова и длинный тощий хвост. Я сопротивлялась, открыв в квартиру дверь и увидев это создание, обнюхивающее-осваивающее на нетвёрдых лапках паркет пола. Но в первую ночь котёнок заполз на подушку и устроился в моих волосах, и я боялась пошевелиться, и уже понимала, что буду защищать и любить крохотное это тельце. Нарекли хвостатое создание Гошей.
Гоша оказался очень разговорчив: он то попискивал в определённом ритме, то мелодично и длинно распевал, то дробно клацал зубами - разговаривал наш Гоша.
За год Гоша подрос, познал охоту к перемене мест и тягу к открытию новых горизонтов: мы брали кота с собою в поездки. Закалился Гоша, осваивая землю и мир в саду в Лапейрузе, где вольготно лазать в зарослях вестерии на крыше сарая, спускаться из окон дома по старой виноградной лозе, путешествовать через ограду к соседям, перебегать проезжую дорогу... Мир в Лапейрузе большой и безграничный. Но вот в Париже пространство квартиры можно раздвинуть лишь балконом, на котором стоят горшки с олеандрами и елками. Все эти ёлки-цветы были быстро Гошей изучены. А рядом через стекло ограждения соседний балкон. Если запрыгнуть на горшок и подняться на задние лапки, можно туда заглянуть , а там... Там в летние месяцы тишина и запустение, и в это запустение прилетают большие, с Гошу величиной, птицы. У птиц нахальные жёлтые глаза и изогнутый хищный клюв. На Гошу эти птицы действуют магически: Гоша окаменевает. Кошачье неостановимое любопытство и эти нахальные птицы, видимо, подвигли Гошу к путешествию на соседний балкон, для чего кот запрыгнул на верхний, общий для двух балконов поручень - металлический,совершенно ровный и гладкий.
Поздним августовским вечером один за другим звонки интерфона звучали в квартире очень тревожно. Муж спустился вниз, через стеклянную дверь подъезда увидел женщину с плошкой воды в руках, что-то говорящих мужчин. Лишь открыл дверь - в неё пулей влетел очень часто дышавший Гоша. Люди наперебой сбивчиво говорили о тенте над рестораном, о сильном ударе по этому тенту... Слушать возможности не было. Муж сгрёб Гошу в охапку, взбежал с ним в шестой этаж.
Три дня Гоша был тих и грустен. Три дня странно поднимался на кресло: подтягивался на передних лапах, потом переносил задние, три дня был молчалив, три дня не приближался к краю балкона, чтоб посмотреть через стекло на едущие внизу машины...
В Париже всё ещё жарко. Дверь на балкон отодвинута. Гоша раскинулся на вымытом полу балкона меж цветочных горшков, лежит, наблюдает за влетающими осами и мухами. Но теперь балконные жалюзи опущены до самого балконного поручня.

Ропщу,

потому что жарко. Хотя по этому поводу ропщу не очень, радостно, что солнышко. Но действия повседневной жизни - как у мухи, попавшей в желе: еле-еле шевелюсь.
Ропщу, не просто ропщу, а в гневе, можно сказать, после последнего, два дня назад, посещения Эйфелевой башни. Стоит она, барышня, на вытоптанном пыльном пространстве, окружённая временным частоколом, сумасшествием стройки /окружают башню трёхметровым прозрачным барьером/, периметром ограждений, через который впускают вьющуюся очередь людей всех языцей, оставляющих за собой пустые бутылки, бумагу от жратвы, окурки... Стоит она проржавевшая, барышня моя. А ведь денег на свою покраску - 7 миллионов евро - она зарабатывает, а ещё и много-много сверху того. Но вся эта звонкая река течёт, обтекает Эйфелеву башню... Госпожа мэр Парижа Ан Идальго...
Ропщу после посещения выставки дивных пастелей, бОльшей частью это портреты, немного из 17-го, остальные - из 18-го века. Люблю нежность, изысканность пастелей. Что интересно: в 18-ом веке лучшими художниками-пастелистами оказались женщины. Тогда господа художники, члены королевской академиии, срочно подсуетилась: не принимать художниц в число академиков никак не получалось. Потому чётко ограничили цифру: четыре дамы - и точка. И где справедливость?

Это портрет скульптора Пигаля, написанный художницей Мари-Сюзанн Рослян.

Дё Ла Тур. Портрет Марии Лещинской, жены Людовика Пятнадцатого.

Борщ.

Вчера спустилась к соседкам отдать магниты, что привезла для них из Питера. Отдаю - в ответ волна доброго чувства и вопрос: почему? Отвечаю: потому что люблю вас. Попадаю в об'ятия и получаю приглашение на бокал "Шампанского".
Уже 15 лет, как мы переехали в этот дом. Соседки снизу - одна пишет музыку эстрадных песен, другая - стихи и книжки про кошек. Среди написанной музыки были и мелодии для Далиды. Я так любила, выйдя из квартиры, сесть на ступеньки уютной лестницы под'езда и слушать музыку, наполнявшую всю лестничную клетку. Лана сочиняла мелодии, записывала их с оранжировкой и со словами в своем исполнении - голос у нее низкий, сочный, эмоциональный. Запись всегда включалась очень громко, некоторые соседи жаловались, а мне нравилось, что под'езд оживает музыкой.
Иногда я видела мужчину, поднимавшегося к соседкам, мы любезно раскланивались с ним в лифте. Потом появления мужчины прекратились. Музыка стала заметно реже наполнять нашу лестничную клетку.
Однажды, встретившись с Ланой в под'езде, я сказала ей, что жду ее песен, рассказала, как сижу на ступеньках, слушая их. Лана сразу пригласила меня в гости. И вот тогда я узнала, что появлявшийся мужчина был братом Ланы, что мелодии сочиняли они вдвоем, что брата не стало, что Лана никак не может оправиться от этой потери. И вот тогда я услышала много сочиненных песен, напетых автором, Ланой. Песни звучали так хорошо, так искренне, что я задала вопрос: почему она сама не исполняет свои песни на сцене, почему отдает их певцам-исполнителям. Но вопроса можно было бы и не задавать, я и так заметила крайнюю стеснительность композитора и ее неловкость, неприспособленность к жизни на этом свете. И в то же наше свидание Лана заговорила о маме, вспомнила борщ - самое вкусное, что она знает на свете. Я не задавала вопроса о том, почему, откуда борщ.
На в этот раз борщ возник снова. И воспоминание о маме, армянке из Баку, варившей настоящий русский борщ, нет, нет не украинский, а настоящий русский. Я спросила, что же это был за борщ? Много овощей: свекла, красная капуста, еще разные овощи, нет, нет ни в коем случае никакого чеснока, но большой-большой кусок мяса, который вытаскивали из борща и ели после, разделяя на куски, щедро сдабривая эти куски горчицей. И никогда и нигде не было больше ничего вкуснее этого маминого борща.
Мне так захотелось сварить для Ланы борщ, так захотелось . Но смогу ли? Бледная попытка возвратить невозвратимое: маму и детство.

Жара

Вытираю пол на балконе, а в голове: вот какими словами можно назвать жару? Испепеляющая? Ужасающая? Убивающая? Нет, лучше зной. Какой может быть зной? Ну, зной и зной... В голове шевелится медленно, лениво, сонно... Тряпка выжимается, цветы переставляются - всё еле-еле... Зной. Погляди на себя, Таня, в чём ты явилась на балкон? Понятно, пятый этаж, но ведь дома через дорогу, окна в окна... Да наплевать всем, внизу по тротуару разнообразные фигуры кое-как плетутся, раздавленные зноем. Офонареть, в Париже поздним вечером 30 градусов. Вчера в полночь явились из Лапейруза. Там тоже жарко, всё просит воды. Поливала утром и вечером, лила воду под гортензии, под розы, устраивала лужи вокруг ваньки-мокрого, вокруг разноцветных гвоздик... Всё растущее благодарно: за три дня полива розочки одарили меня нежностью и изяществом распустившихся, тонко и дивно пахнущих цветов. Гоша осваивал все углы и черепичную крышу сарая, густо увитую вестерией, шиповником и клематисами. Потом куда-то исчез, а явился только к вечеру с окровавленным ухом. Первая рана суровой действительности. Сегодня почти бездыханно лежит под открытым окном на полу - зной, да и простор в квартире не тот, что в саду или в доме. В доме одних мух половить - и то счастье, в открытые окна кого только и не влетает: пчелы, осы, бабочки бьются о стёкла, шмели вдруг возникают и тут же разворачиваются прочь, недовольно жужжа на низкой ноте. Зной. Дождя бы, чтоб вздохнуть, чтоб всё вздохнуло... А обещают затмение, обещают багровую Луну, а потом и вовсе её исчезновение. Не двинуться бы рассудком...
Эти невероятные виртуальные знакомства, встречи. В необъятном пространстве, на каких-то незнаемых носителях происходит необъяснимое. А потом ты едешь в город, где тебя ждут незнакомые люди, ждут и хотят видеть, ждут и хотят помочь, ждут и хотят доставить тебе радость. И кто же это сказал, что ЖЖ умирает, что он не нужен?
В Петербурге меня ждали встречи. Заботливая Танечка chypuratati открыла мне магазин, в котором такие любимые, и такие невозможные в Париже продукты: творог, ряженка. Они-то и избавили меня от тоскливой необходимости спускаться в гостинице к завтраку, ежеутренне предлагавшему непонятно из чего сваренную кашу, и видеть неприветливую и неопрятную официантку.
Одарившая билетом Леночка угощала меня в грузинских ресторанчиках. Как же там было вкусно... Хочу еще. И Леночка же позволила услышать рассказы Татьяны Мэй о Петербурге и петербуржцах, занимательные рассказы.
В последний вечер барышни chypuratati и 3_14sklya пригласили меня в клуб на Шпалерной послушать джаз. Я немного опоздала. Танечка и Леночка усадили меня на отдельный стул, сами тесно уместились, как два воробушка, на сиденье возле стены. И тут начались подарки, ибо обе явились, как деды-морозы, с мешками подарков. Сколько же там было вкусностей... До сих пор они ещё не съедены. Лакомлюсь и угощаю понемногу, чтоб продлить удовольствие. Леночка стрелой явилась на Стреле из Москвы, чтоб увидеться. Это ли не чудо? Это ли не радость? А потом была музыка. Высокий крупный ксилофонист. Кого-то он мне напомнил, с кем-то схожесть... Нашла: персонаж фильма "Анжелика-маркиза ангелов", от этого стало ещё теплее. Палочки с пушистыми сиреневыми помпонами, сжатые меж пальцев рук. Как же они летали, звонко ударяли, взмывали, парили, нежно прикасались. Как счастливо было за ними следить. Как легко в них влюбиться. Как радостно плыть в стуях музыки в этом петербургском тесном подвальчике...
Мои жежешные подруги, благодарю вас за Петербург.
Будьте. И в ЖЖ тоже.

Алые паруса

Ах, мне не четырнадцать, и уж давным-давно не двадцать... Но алые паруса живут, плывут в дальнем светлом желанном далеке... Я и в Петербург-то ехала, чтоб прежде всего алые паруса увидеть.
По утрам в гостинице включала телевизор. Веселые ведущие весело рассказывали о футбольных матчах, о довольных всюду всем разноплеменных болельщиках, ходил между двумя бочками медведь Михайло Потапыч с мячом в лапах, предсказывал победы... Волна веселья ударяла с экрана. И однажды, о ужас, стали рассказывать о готовящемся празднике Алых Парусов, открывая всю подноготную, словно обдирая мясо с сирого рыбьего хребта. Тут я это ТВ вырубила.
На праздник провёл меня билет, подаренный Леночкой lena_yarosh. Билет был очень красивый, только у него странным образом слабо держался отрывной талон. Для сохранности билет был мною бережно помещен в пластиковую обложку.
И 23 июня поздним светлым вечером я отправилась в путь. По Невскому текла толпа, становясь всё гуще и гуще, пока не образовала затор в районе Мойки. Сдавленная со всех сторон человеческими телами, подумала: "Хана , Таня, дальше тебе уж точно не протолкнуться, даже "Песня о тревожной молодости не поможет". Но волшебный билет смог миновать и это. А потом была Дворцовая площадь, молодые люди и девушки, их родители и учителя под присмотром большого количества разнообразных стражей порядка. И была душа моя Леночка. Пока на площади гремел и сверкал концерт, мы неспешно посидели на скамейке, покурили /филологические души/, потом выпили кофейку.И все так, как с человеком, с которым не надо слов, потому что реалии жизни не значимы, а есть невидимая связь, от которой спокойно и тепло.
Потом переместились на набережную. Зимний дворец был в гроздьях людей, плотной занявших высокие от земли подоконники, козырёк над входной дверью. Вдоль дворцовой стены ходили грозные беспомощные девушки-полицейские, уговаривая, грозя, приказывая слезть. Не слез никто.
И загрохотал фейерверк. Он был очень красив, наряден. Торжественно рассыпались огни в потемневшем небе, восхищенно вздыхала-вскрикивала толпа.
И вот появились они - алые мои паруса. Весь такелаж парусника с рдеющими густым цветом налившейся вишни парусами. Паруса плыли медленно и гордо, рдели независимо и спокойно. Паруса были явью и видЕнием, минутой и не подвластной человеку бесконечностью.
Возвращалась я в час, "когда одна заря сменить другую спешит", шла по прямой широкой почти безлюдной Шпалерной, шла на дивно вознёсшийся в небо изящный купол Смольного собора.
Серый петербургский день, низкое небо. Иду по улице Декабристов к Пряжке на виднеющиеся высоко мачты. Угловой дом. Под'езд. Старые, с многолетним слоем краски двери квартир. Серые ноздреватые ступени лестницы. Каким все это было незаметным тогда, когда здесь прямо перед открывающейся с улицы дверью стоял большой фотопортрет молодого красивого поэта в сюртуке и мягком галстуке бантом.
1980 год, Блоку 100 лет. Кажется, дозволено извлечь поэта из небытия: готовится академическое собрание его сочинений, официальному исследователю творчества Блока В. Орлову дается разрешение на открытие мемориального музея поэта, но с условием: показывать Блока певцом революции.
В отремонтированную после десятилетий коммунального бытия квартиру, где жил последние годы и умер Блок, возвращаются обстановка, книги поэта, переданные женой Блока Пушкинскому Дому. На стену в рамке под стеклом вешается Блоковское "Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте революцию". Но, о, ужас, о, священный трепет, о, прерывающийся шопот: в ночь перед открытием музея рамка грохается на пол, стекло вдребезги... Конечно, стекло меняют, рамку водружают на место. Но на следующее утро "...слушайте революцию..." снова на полу... Трижды придётся поднимать революцию с пола и вешать обратно.
Прошло время.Снова тёмный подъезд, ступени в верхний этаж. На этот раз никакой революционной рамки в квартире Блока. Тишина. Пряжка из окон, серое петербургское небо. Голоса служительниц, шопотом обменивающихся, почём теперь лечиться. Подхожу к одной из пожилых женщин, спрашиваю, зачем протянуты шнуры, отделяющие немногие предметы обстановки квартиры поэта. Завязывается разговор. Из него узнаю, что несколько лет назад квартира была затоплена сходом горячей воды и грязи из лопнувших старых труб. "Но я сразу подумала,- говорит смотрительница,- что одним потопом не кончится. И точно, потом еще два раза нас топило. Ведь Блок же мистик," - добавляет она священно-ужасно-значительным шепотом.

Петербург.

Все. В полдень такси, потом аэропорт. Уезжаю.
Какими были дни во всегда мечтаемом городе?
В Петербурге то солнце, то дожди. От дождей приезжие скрываются под пластиковыми разноцветными дождевиками, напоминающими плащ-палатки. Эти плащ-палатки бредут по Невскому, уходят на перпендикулярные к першпективе улицы. В городе все прямолинейно-перпендикулярно, вдоль прямого и перпендикулярного - дивной красоты дома, цветами то клюквенного мусса, то шоколадного торта, то фисташкового мороженого. Ну, а дворы - все те же петербургские дворы: ни пудры, ни румян.
Какое удивление этот город: ровное плоское пространство земли и воды. Петрова воля на заболоченной равнине. Воображение итальянских зодчих для украшения ее. Северная столица огромной империи.
В дни чемпионата по футболу "все страны в гости" понаехали. Угощаются пирогами в пекарнях-кондитерских (надо сказать, вкусный пироги есть), удивляют строгих служительниц Русского музея раскованностью своего поведения и отсутствием элементарного знания в области живописи, ну, и болеют, конечно, для чего отведены в городе фан-зоны. Перед матчами в эти зоны выстраиваются длинные густые очереди, а во время матчей оттуда доносится низкий рокот соединившихся воедино человеческих голосов. Упорно "болеют" и мокнут под петербургскими дождями дети солнца: бразильцы, марокканцы, аргентинцы...
А белые ночи...Счастье длинного светлого дня. Один день только-только затухает, а уж рождается другой. И не хочется спать. И какое-то человеческое единение этими ночами: улыбаешься тем, кто катит по широким улицам на роликовых коньках, на велосипедах, кто просто сидит н в прозрачном павильоне автобусной остановки. Чудесный город воды и света.
Сижу, смотрю на руки с грустными ногтями, в голове тихо как-то то ли звенит, то ли плывёт... Так вот заканчивается трёхнедельный бросок на грядки. Хотя грядок-то и нет. Есть заросший сочной от слишком щедрых в этом году июньских дождей сад, сад, где надо врубаться в гущу переплетающихся веток, весёлых сорняков, средь которых всё же цветут розы, жасмины, разноцветные колокольчики на хрупких высоких ножках. Врубаешься и начинаешь драть. Через некоторое время внутри всё совершенно зеленеет, пальцы автоматически что-то хватают и дерут, дерут... И так и день, и два, и три. Коротко здороваешься с соседом, который рассказывает, что дождя выпало за неделю аж 60 сантиметров, что в соседней деревне сгорел от попадания молнии дом, а ещё от другой молнии сгорел сарай с сеном, что таких наводнений повсюду во Франции никто не припомнит.
Гоша все эти дни в безмерно счастливом состоянии залезает в зелёные кущи, просачивается в самые тёмные углы чердака,откуда является с древними паутинами на усах, изучает завалы выдранной крапивы у ограды и смешно трясёт лапками, не понимая, видимо, почему жжёт.. Вечером третьего дня Гоша вылавливается из сада и моется в ванной, собираются сумки-баулы, бросается быстрый взгляд на сделанное - и назад в Париж.
И два дня до отъезда, и надо успеть, успеть... А что-то не бежится. А вымытый Гоша никак не смиряется с квартирной жизнью и возлегает на балконе в кадке с деревом. А на завтра непредвиденная встреча по работе. А сегодня не может придти педикюрша... Но впереди любимый город, впереди Эрмитаж и театры, и Павловск, и свидания...

Был месяц май...

В Париже грозы. Днём так тепло и душно, а к вечеру всполохи, угрожающе, басом раскатывающийся где-то гром. И дожди - тёплые, майские. Как после них дышится, будто всё зелёное возрадовалось этой воде и растворилось в мягком сыром вечернем воздухе дивного месяца мая.
Играл вчера майским вечером в театре Елисейских Полей Денис Мацуев с Дрезденским симфоническим с Кристианом Тиэлеманом за пультом, играл второй концерт Листа. Ференц Лист сочинял так, чтоб одной только фортепианной партией заменить целый оркестр, потому сочинения Листа - техническое преодоление для пианиста. Как всегда,Мацуев вышёл из кулисы чётким смелым шагом к роялю. Играл умело, умными цепкими пальцами, играл то яростно, то нежно. Рокотал глиссандо. От первой до последней ноты оторваться, вздохнуть независимым дыханием было невозможно. Сотворил весь сложнейший концерт с блеском. Встал во весь большой свой рост - и улыбается, почти смеётся. Будто и не он только что отыграл, а если и он - то так это было просто. Наградил же Господь пианиста. Но пианист щедро и раздаёт..
Потом оркестр играл четвёртую симфонию Брамса. И как же это было хорошо. Какие дивные волнение, смятение, гармония, какое счасье слышать музыку.
Последние аплодисменты.Пустеет зал. По ступеням лестниц толпа спускается к выходам из театра. На улице мелкий дождь, огни машин, тормозящих перед не на месте переходящими дорогу людьми. Но кто же думает после услышанного о светофоре, дорожной зебре, о всяких правилах и правильностях, сочинённых человечеством? Хочется просто идти, и дышать, и всё забыть, и растворится в вечернем мае, и чтоб маю не было конца...

Profile

ittalica
ittalica

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek