Париж: снег и наводнение.


[Spoiler (click to open)]Явление снега в Париже редко.Бывает, падают снежинки, но, достигая земли, сразу превращаются в сырость. А так, чтоб снег выпал и лежал, да чтоб ещё солнышко светило - такое нечасто.


Речка Сена выходит из привычных ее берегов , как только начинаются обильные нескончаемые дожди. За подъёмом воды в Сене следят, ибо Сена может наградить большим наводнением, как это случилось в начале прошлого двадцатого века, когда вода поднялась до верхних набережных и выплеснулась в улицы Парижа. Сейчас Сена затопила только нижние набережные, но затопила основательно.

Теперь до плавучего дома с берега только в утлом пластиковом челне



Это под водами Сены причал самой первой компании прогулочных судов. Туристов нет, прогуливать некого. Да и из-за высокой воды навигация по Сене сейчас закрыта.



В Варне.

Февраль не лучший месяц для Варны. Погоды капризные, ветра, дожди, снег - всего этого было в наши девять варненских дней. Но было и солнышко, и меняющее цвет море, выплывающее из уходящей пелены густого утреннего тумана. Был и вечер с празеленью весенних сумерек, какие в России только в конце марта.
В февральской сырости дней грустны длинные обшарпанные стены блочного, эпохи социалистического Европейского Сообщества строительства, эти одинаковые дома с вакханалией лоджий, застекленных на вкус кому как вздумается. До боли грустны внутренние дворы с провалами в разбитом асфальте, залитые дождевой водой, перемешанной с глинистой почвой. Построили в те времена много, но одинаково. А потом не ремонтировали и не ухаживали.
Сейчас строительство в Варне другое, дома разные, что весело глазу. Трех-четырехэтажные строения с большими балконами, обращенными к морю, взбираются на крутой варненский склон. А со склона - море, огромное, уходящее на горизонте в небо. Море - бесконечно изменчивая, живая великая стихия.

Море научил меня любить папа. Любить шторм, соленую пыль высоких волн, волнующий и зовущий куда-то морской ветер. Желание жить у моря существовало и жило во мне всегда.
Девять дней, проведённые в Варне, были днями почти нормальной жизни: в Варне нет скрытых за масками лиц, нет комендантского часа. В Варне открыт театр, где мы посмотрели и балет, и оперу послушали, и мюзикл. Да, это не парижская опера с великолепием её балетных постановок. Но парижская опера уж год, как молчит и умирает. А в Варне на спектакли приходит публика. Видели бы вы, как встречают артистов, как проживает публика всё, что происходит на сцене.
Болгария - маленькая страна. И бедная. И где-то там, в хвосте этого Европейского Сообщества. И не очень-то , наверно, на Болгарию обращают внимание творящие политику в ЕС. Благодаря чему и остается в Европе место, где люди живут, а не боятся.

13 января в Париже.

Выхожу на балкон покурить.
В далёкой дали в тумане дождя тёмной массой собор на Монмартре. Холм Монмарт является теперь таким далёким, почти недостижимым, а год назад бывала на нем по 3-4 раза в неделю. Толпы китайских туристов с их гомоном , беготнёй, километровой очередью к Джоконде и фотографированием у каждого столба сейчас кажутся картинкой из радостной жизни. Париж затих. Нет прогулочных корабликов, утки сиротливой стайкой сидят на берегу, вертят головами : прохожие редки. Ушла жизнь праздника, который не замечали. Вернётся ли она?
Кот Гоша, мирно спавший в раковине в ванной, тут же появляется на балконе, обходит горшки и кадки, проверяет, всё ли на месте. На холодном камне балкона У Гоши мёрзнут лапки, он запрыгивает на крышку картонной коробки, в которой лежат овощи, смотрит через балконное стекло вниз на едущие машины. Внизу по тротуару неспешно и уныло движутся прохожие, все - дисциплинированно в масках. Перед рестораном с мексиканскими лепешками группа молодых людей. Покупают на вынос. Теперь днём едят на улице прямо из руки. Замедленное, тугое, непонятное течение времени.
Мэрия Парижа во главе с мэршей госпожой Идальго продолжает перелицовывать город, разрушать градостроительство барона Османа, создавшего с единомышленниками неповторимое лицо Парижа. Улицу Риволи - шумную, жизнерадостную артерию вдоль Сены - закрыли для транспорта, проезжую часть всю сложно исчертили коридорами для пешеходов, для велосипедистов и прочих одноколёсных.
Проходит январь. Но весна всё же идёт. Она в прибавившемся дне, в котовьем принюхивании к новым будоражащим запахам. Белая камелия на балконе распустила первый цветок. Красная готовится распуститься. Набрали нежные крохотные бутоны цветы декоративного апельсина. Где-то за пеленой облачности есть свет.
[Spoiler (click to open)]


Признание в любви.

[Spoiler (click to open)]Люблю бродить по окрестным улицам в сумерки, когда начинают зажигаться большие парижские окна, когда пронзительно синеет небо перед наступающей темнотой.





Непередаваемое ощущение уюта и красоты. А ещё чуство отдельности жизни этого города. Понимаешь, что за этими окнами люди приходят и уходят, сменяются времена, пролетают ветры, уносятся годы - Париж остается и живет своей, понятной только ему жизнью. Этот город не откроется никогда, если не признаться ему в любви. Жители города, часто озабоченные своей малой жизнью, бегут, бредут, шагают, не замечая прелестных деталей, рассыпанных щедро по улицам Парижа. Каждый дом имеет своё лицо, каждый поворот улицы ведёт к неожиданному открытию.

Есть дома, отрезанные, как кусок торта

Есть гордые, возвышающиеся башней со шлемом наверху

А чудо кованых решёток входов в подъезды




О Париж, как же ты великолепен. Как спокоен и горделив. Сколько богатств ты накопил. Сколько жизней ты видел. Услышишь ли моё тихое признание в любви к тебе.

Париж. Декабрь.



[Spoiler (click to open)]

Утром птицы, нахохлившись, греются на верхушках каминных труб. Трубы похожи на горлышки рыжих глиняных кринок. Из одной трубы вяло тянется к зыбкому серому небу струйка дыма.
Вечером зажигаются окна, за которыми где-то уже горят ёлки. Светят жёлтые фонари в ещё не опавшей листве. Зима в Париже.
В первый день декабря мы получили послабления: можно, но непременно с электронным аусвайсом выходить из дома аж на три часа и путешествовать в радиусе целых двадцати километров.
Открыли церкви, обязав соблюдать для каждого из прихожан площадь во время службы в шесть квадратных метров.
Открылись магазины, правительство разрешило покупать подарки к Рождеству, но не рекомендует привычные для французов семейные и дружеские застолья.
В горах выпал снег, открылись горнолыжные станции. Но запрещена работа подъемников на этих станциях, то есть не покатаешься. А катаются во Франции ежегодно около 10 миллионов человек. Народ упредили, что действующие в соседних Швейцарии и Австрии горнолыжные станции французам будут недоступны: правительство обещает выставить на границах заградительные кордоны.
Народ ропщет. Но как-то вяло, очевидно, замученный страхом. Заговорили о вакцинации, но многие опасаются вакцин, свалившихся неизвестно откуда на голову.
Все послушно блюдут маски, незамаскированного лица на улице не встретишь, разве что лицо курильщика. И вот ему, этому открытому лицу радуешься, ибо перед тобой человек. И улыбаешься человеку.

Ноябрь.

Сумерки хмурого ноябрьского дня. К этому еще ковид, из-за которого во Франции всех заколотили по домам. Закрыты рестораны, бары, театры, концертные и спортивные залы, книжные лавки - всё, что не относится к материальным необходимостям жизни. Открыты только продовольственные магазины.
[Spoiler (click to open)]На нижней набережной Сены недалеко от моста Мирабо разбили временные кафэ, они называются здесь"эфемерными": несколько бутылок и банок с напитками, жёлтая айва в корзинке, продающаяся поштучно, какие-то печенюшки в упаковках. Разложено всё на узкой деревянной заоконной доске деревянного же павильона, в котором в нормальные времена существовало обыкновенное кафе. Мягко звучит записанная на носитель музыка. Останавливаешься в этом эфемерном пространстве и понимаешь, как не хватает простого и элементарного: скамейки, чтоб сесть и послушать музыку, лиц: открытых, с глазами, губами, подбородками, человеческих глаз, в которых нет страха.
Однако ж тяжело, какая-то чёрная воронка всё больше пространства захватывает своим хищным верчением.
Жизнь украшает кот Гоша - тёплый, живой,следящий за всякой мелочью внимательными глазами.
Печешь шарлотку, вытаскиваешь её из духовки горячую и ароматную, накрываешь салфеткой. Потом, сняв салфетку, обнаруживаешь Гошин след: успел пройтись.


Включаешь телевизор - Гоша оказывается в первом ряду

Пробивается луч солнышка - Гоша располагается под ним

Приходит Денис - Гоша рядом, сопровождает во всём.

Да здравствуют коты, живые, тёплые, с котовьими, ничем не занавешанными мордами.

Париж. Осень. Я вспоминаю Алжир.


Париж, последний день октября. Тепло, сыро, безлюдно. Очень настороженно, и не только из-за ковида. Начались теракты, варварство человеческое. Мне вспоминается Алжир . Там ведь тоже начиналось. Там ведь тоже не верилось. Но потом...
Однажды в те дни в Алжире мне приснился сон: страшное, смутное, но точная информация от приснившегося засела в голове: 12 человек, которым перерезали горло. Утром я побежала в наше консульство, благо, жила недалеко. Помню, как сидела на стуле с одной стороны стола, с другой - проконсул Анатолий Кротков. Рассказываю ему о сне, спрашиваю, где есть миссии советские, в которых живут двенадцать человек, прошу, чтоб упредили...
Сейчас-то понимаю, что невозможно было в той ситуации реагировать на сон, тогда страх огромным черным облаком висел над Алжиром и надо всеми, бывшими на земле его. По утрам со страхом ждали: где, кого...
Дня через два страшная информация: в Алжире работали югославы, они занимались бурением скважин, разведывали питьевую воду. Жили югославы отдельным лагерем в вагончиках недалеко от столицы, жили они без семей. Вечером в расположение лагеря пришли исламисты, заставили всех выйти из вагончиков. Отобрали мусульман и заперли их в помещении. Оставшихся христиан - было их двенадцать - отвели в русло пересохшего ручья и всем перерезали горло. Десять человек погибли, двоим удалось доползти потом до лагеря.
Помню, как-то жарким ярким мирным воскресным днём мы с мужем и сыном от пляжа в Зеральде /это известный столичный пригород на морском побережье/ шли к машине. Вдалеке увидели группу европейцев /глаз сразу вылавливал в Алжире своих, европейцев/. Услышала обрывки разговора, подумала: югославы. Мы знали, что есть лагерь, в котором живут югославы. Обычно к славянам подходили, как к своим, знакомились: братья. Но в тот раз куда-то спешили...
Я навсегда запомнила эту выходившую на песок группу мужчин в светлой одежде.

Секунды солнечного счастья.

Утром накрыло сильным стрекочущим шумом, повис шум, показалось, на самой крышей дома. Поняла: вертолёт. Кот Гоша заволновался, вышли мы с ним на балкон. Солнце, утренний густой осенний воздух. Над крышей Дома Радио висит красная стрекоза - вертолёт, с которого на высокую крышу опущены тросы. Стрекоза старательно жужжит, пытается из всех сил висеть ровно: к тросам, видимо, что-то прицепляют. Здание Дома Радио уже несколько лет, как реставрируют, удаляют азбест, использованный при строительстве более пятидесяти лет назад, увеличивают площади...
Эта весёлая трудолюбивая красная стрекоза в ярком лучистом осеннем утре, в его дивном воздухе - внутри поднялось: люди, остановитесь, отриньте страх, дышите, живите, радуйтесь... Секунды солнечного счастья.